Вечереющий сумрак, поверь,
Мне напомнил неясный ответ.
Жду - внезапно отворится дверь,
Набежит исчезающий свет.
Словно бледные в прошлом мечты,
Мне лица сохранились черты
И отрывки неведомых слов,
Словно отклики прежних миров,
Где жила ты и, бледная, шла,
Под ресницами сумрак тая,
За тобою - живая ладья,
Словно белая лебедь, плыла,
За ладьей - огневые струи -
Беспокойные песни мои...
Им внимала задумчиво ты,
И лица сохранились черты,
И запомнилась бледная высь,
Где последние сны пронеслись.
В этой выси живу я, поверь,
Смутной памятью сумрачных лет,
Смутно помню - отворится дверь,
Набежит исчезающий свет.
20 декабря 1901
(с) А. Блок
Этот замечательный стих был использован в конкурсе "Рецепт счастья" автором пятой работы. И очень удачно)
для drunkwind: скучный Пушкин.
Ну Вы скажете...)))
Никогда не считала Пушкина скучным))
А сравнивать Сашу Блока и Сашу Пушкина мне не приходилось)
А мне нравится Пушкин. Правда очень мало что... Как и у любого автора пару-тройку (редко десяток) стихов.))
Исключение только Вероника Тушнова, у нее нравится больше половины всего творчества)) о_О
Вечер падал в закат…фиолетово дыбилось небо.
Город жил, как всегда, безразличием полня ряды.
Возле входа в Пассаж сиротливо выпрашивал хлеба
Исхудавший мальчишка, с глазами небесной воды.
Все спешили войти, а его не впускала охрана.
Он затравленно жался к теплу приоткрытых дверей.
За какие провинности, Боже, случилось так рано,
Оказаться ему, как зайчонку, в разгуле зверей?
Он с рожденья не знал кто отец, мать с утра колобродит,
Два упитых хмыря на диване играли в буру,
Третий, ласковый вроде и даже прикинут по моде,
Всё сажал на колени, другую затеяв игру.
А мальчишка и рад – хоть такая, а всё-таки ласка,
И дышала в затылок, сбиваясь на выкрики пасть.
Он терпел и молчал, только щёки багровила краска,
И хмыри ухмылялись: «Серёжка – червивая масть…»
А маманя смеялась, спьяна разукрасившись в шутку.
По загривку с размаху, колючим коленом под зад:
«Вот, рожала мальчишку, а глянь, родила проститутку!
Ноги в руки, щенок! Не мелькай, как заноза в глазах!»
Натянув сапоги, из резины, воняющей гнилью,
На немытые ноги в протухших дырявых носках,
И сиреневый свитер, изжёванный молью и пылью,
Сверху рваную куртку с названием: «Здравствуй, тоска!»,
Он ушёл в полумрак, по-щенячьи скуля по дороге,
В неприветливый город, другим раздающий дары,
А к подранкам, таким, как Серёжка, бесчувственно строгий.
В нём иные законы. Здесь правила жёсткой игры.
Был декабрь, как декабрь. Новогодние искры в витринах,
Под ногами скрипел, лишь мгновенье не тая, снежок
Пробирался из луж, стекленеющих льдисто, на спину,
Через мокрые ноги озноб и колючками жёг.
Комом в горле застыла от зависти горькой обида –
Вон, мальчишкам другим и тепло и подарков навал.
А ему ничего! Лишь старик затрапезного вида,
Полкармана огрызков каких-то, шутя насовал.
Из дверей , как из рая, запретного грязным и нищим,
Плыл дурманящий запах еды, ныл желудок до спазм,
Хлюпал снег в сапогах , холодило икру голенище,
Заходился истерикой в джипе подъехавшем джаз.
Стих мотор. Джаз увял. Горделиво бибикнув сигналкой,
Подмигнули мальчишке заманчиво фары авто.
Вышел дядька суровый. Серёжке подумалось: «Жалко…
Мне б такого папаню…» Тот шел, спрятав руки в пальто.
И спокойно прошёл… Тёплым ветром пахнуло мгновенье,
И с ленивым шипеньем отрезали двери мечту.
А Серёжка молился… слова, как прозрачные тени,
От мальчишеских губ отрываясь, неслись в высоту.
Он просил не игрушек, не телу больному здоровья.
В перепутанных мыслях нелепо рождался запрос.
(Вы не знаете правды, вы просто не плакали кровью!)
Для мальчишьей молитвы единственный Бог – дед Мороз.
Он ведь сказочный Бог. И подарки его надзаконны,
В этот раз , как всегда, поплутав, адресата нашли –
Зашипев по-кошачьи, отъехала с жалобным звоном
Дверь. Рука вверх ладонью, и коротко слово: «Пошли!»
И послушно запрыгнула в руку чужую ладошка,
Вся в чумазых разводах, согрелась в холёном тепле.
Семенили вприпрыжку с ботинками рядом сапожки
И счастливей Серёжки ребёнка не видеть земле.
Продавщицы тащили, спеша, в упаковках одежду,
Он пил чай в тонкой кружке, ел с сырным суфле бутерброд.
Словно жил и не жил, а болтался в невызревшем «между»,
И боялся до слёз одного – это сон... вдруг пройдёт.
Всё, что в сердце вскипало, рвануло фонтаном наружу,
Он ревел и отчаянно, с детским надрывом, в пылу,
Рассказал о себе всё, что знал, даже то, что не нужно,
глядя дядьке в глаза, как котёнок вцепившись в полу.
Он смотрел на лицо полубога с иконы старинной,
И надежда дрожала: «ты тот, кого столько ищу»…
И, когда полубог вдруг сказал: «Хочешь, будешь мне сыном?»
Он секунды не думая, вскрикнул: «Конечно, хочу!»
Пахло кожей в салоне, кондишен настроен на «жарко»
От приборной доски синевато подсвечена ночь,
Увозила Серёжку в загадочный мир иномарка.
Холод спрятался в сумрак, и боль тихо спятилась прочь...
Сколько было потом и хлопот и разорванных нервов,
Он, наивный не знал. Новым счастьем наполнился он.
И не видел, как мать, разливаясь обиженной стервой,
Сколько было потом и хлопот и разорванных нервов,
Он, наивный не знал. Новым счастьем наполнился он.
И не видел, как мать, разливаясь обиженной стервой,
За него попросила, как будто за вещь миллион.
И не слышал, как папа жене говорил: «Бог с ней, Маша!
Не суди ты её! В каждой жизни отрыжка судьбы.
Пусть и больше берёт, лишь бы только Серёжка стал нашим!
По-иному, поверь, правде в этом вертепе не быть!»
И отмытый с любовью, в кудряшках, жил сын полубога,
Под подушкой упрятав открытку – на ней дед Мороз,
Каждый вечер ложась, и стесняясь привычки немного,
Целовал дед Мороза в его раскрасневшийся нос.
И плескалась вода невесомой небесной лазури
В потеплевших от счастья глазах. Цвёл улыбкою рот…
Город жил, как всегда, веселясь и шалея до дури.
Вечер рвал фейерверк. Жизнь стекала теплом в Новый год.
По бульварам спящим летом и зимой
Прошлым-настоящим едем мы с тобой,
Ты одна у меня много лет подряд,
Стала, как родная, «копеечка» моя.
Помнишь, как в далеком семьдесят втором
Модною красоткой ты вошла в наш дом.
Батя в долг добавлял, я писал диплом
В том родном далеком семьдесят втором.
Мы с тобой на дачу ездили весной
С той, которой стала после мне женой.
И она, полюбив, как и я тебя,
Мыла твои фары, «копеечка» моя.
А потом сынишка, школа, первый класс…
Ты на юг возила всей семьею нас.
Пусть мотала судьба, жизнь - как колея,
Ты со мною рядом, «копеечка» моя.
Времена менялись, и мои друзья в жизни
Продвигались, шел вперед и я.
По сплошной осевой, спешки не тая,
Мчится, как и прежде, «копеечка» моя.
По бульварам спящим летом и зимой
Прошлым-настоящим едем мы с тобой,
Ты одна у меня много лет подряд,
Стала, как родная, «копеечка» моя.
По сплошной осевой, спешки не тая,
Мчится как и прежде «копеечка» моя.
Простая ромашка...
Простая ромашка,
На ней паутинка
И кроха-букашка,
И капля-росинка...
А утренний лучик
И весел, и сочен, -
И краше, и лучше
Он сделать все хочет;
Он явит простое
В таинственно сложном, -
Неужто, такое
В природе возможно!?
В пылу отрешенья
За всем наблюдаю,
Природы решенья
Как Бог понимаю!
Не кто-то балует
Со светом беспечно -
Букашка связует
Мгновенье и вечность,
Вот лучик прольется
И станет все просто -
Ромашка и солнце,
Росинка и космос...
Но пауза - криком:
О, праведный боже!
Как мир наш велик и
Таинственно сложен!..
Я Вам уже предлагала выяснить отношения в ЛП, но Вы почему-то решили отмолчаться. А вместо этого продолжаете флудить в общей теме :)))
Смысл? Я от Вас ЛП не закрывала и к высокоинтеллектуальным разговорам всегда открыта. :)))
Форум един для всех, если Вы не заметили. :)))
Хочу поделиться с мирными форумчанами миниатюрой Эдуарда Асадова:
МИНИАТЮРЫ - Эдуард Асадов
В любых делах при максимуме сложностей
Подход к проблеме все-таки один:
Желанье – это множество возможностей,
А нежеланье – множество причин.