Форумы-->Кланы-->
<<|<|32|33|34|35|36|37|38|39|40|41|42
| Автор | #13411 Поиск Сокровищ |
|---|
о неееет
Ооо даааа) | | ну у них были сутки сделать это добровольно... | Меня нашли в тот час, когда даже собаки у мирного лагеря забиваются в тень и не хотят лаять на чужаков. Домик стоял на отшибе, у самой кромки, где пустыня уже примеряется к тому, чтобы стать лагерем, но ещё не решилась. Внутри пахло воском и сухими травами. Женщина была немолода, и руки её, лежавшие на столе, выдавали мать вернее любых слов: так держат ладони те, кому больше некого обнять.
«Мой сын ушёл в портал», сказала она и положила передо мной мешочек, тяжёлый такой, что доски скрипнули. «Двенадцать дней назад. Синий, тот что в горах. Не сказал мне ни слова. Просто встал ночью и ушёл, а я узнала только к утру, по холодной постели».
«Как зовут», спросил я.
«Херанозавр. Совсем ещё мальчишка, двадцать лет. Не гнался за золотом, не бежал от долгов. Он всё говорил, что хочет понять, зачем мы живём, в чём тайна всего этого, неба, смерти, нас самих. Умный, книжный, не от мира сего. Другие в его годы заводят семью, а он сидел ночами и смотрел на звёзды, будто они ему что-то должны». Голос её дрогнул. «Он пошёл искать свой ответ туда, откуда не приносят ответов».
Она подвинула мешочек ко мне через весь стол, и я понял, что это всё, что у неё есть. Не задаток, не часть, а всё до последней монеты, отложенное, верно, на старость или на его свадьбу. Я подвинул золото обратно.
«Не возьму сейчас ничего», сказал я. «Оставь себе. Найду сына, приведу домой, тогда и сочтёмся. А не приведу, значит, и брать не за что».
Она посмотрела на меня так, будто я сказал что-то на чужом языке. Люди моего ремесла не отказываются от золота, это против всякого порядка вещей. Но я видел перед собой мать, отдающую последнее за надежду, и рука не поднялась это взять.
«Найди его», только и сказала она. И в этих двух словах было больше, чем в мешочке на столе.
___________
Дорога к горам идёт через пески, где солнце бьёт в затылок, как молот. Я шёл и думал не о мальчишке, а о деле, потому что человеку моего ремесла лучше думать о деле, а не о тех, кто его нанял.
Правило у врат простое, я знаю его лучше собственного имени. Приходишь к вратнику, рассказываешь историю. Понравится, синева расступится, и ты шагнёшь на другой край света. Не понравится, останешься сидеть у камней, пока не одумаешься или не иссохнешь. Золота им не надо. Только история, живая, прожитая, такая, какой ты ещё никому не рассказывал. И вот что важно: дважды одну и ту же не расскажешь. Они помнят всё, что слышали, даже если ты травил байку другому вратнику на другом краю земли. Одна история один проход.
Оттого-то люди и застревают. Идёт такой смельчак к порталу, выкладывает вратнику самое дорогое, историю первой любви, скажем, и радостный ныряет в синь. А назад дороги нет. Новой истории у него не осталось, всё лучшее он уже отдал за вход. Сидит потом на чужбине и воет в пустоту.
На то и есть я. Мои истории вратникам почему-то по нраву всегда были сколько себя помню. Может, ремесло виновато, за годы через меня прошло столько чужих судеб, что рассказывать я могу без конца. Меня и нанимают, чтобы я нырнул следом за пропавшим, отыскал его и вывел обратно, а по пути сочинил и ему историю на выход, раз своей не припас. Работа как работа. Кто-то тушит пожары, кто-то ловит воров, а я вытаскиваю дураков из-за врат.
Мальчишка этот, впрочем, дураком не был, судя по словам матери. Просто из тех, кому тесно среди простых ответов. Такие опаснее прочих, они не теряются, они уходят нарочно, и вытащить их труднее, потому что они не хотят наружу.
Впереди в мареве проступали горы, и на их фоне синело пятно, слишком ровное, чтобы быть куском неба. Я перебрал в уме, что расскажу. Историй у меня много. Одну, самую тяжёлую, я приберёг для этих врат. | Вратник сидел в кресле посреди голых камней, будто кто-то вынес мебель из тёплой гостиной и забыл её на горном ветру. Ящер, только огромный и древний, кожа как растрескавшийся камень, глаза без век, немигающие. Он не спал, но и не бодрствовал, а пребывал в каком-то пограничном состоянии.
«Мне скучно, путник», прошелестело в моей голове, минуя уши. «Развей мою тоску».
«Тогда слушай», сказал я и сел на камень напротив. «Жил человек, что боялся умирать сильнее всего на свете. Не боли боялся, не тьмы, а того мига, когда всё обрывается на полуслове. И он рассудил так: раз смерть отнимает всё, что дорого, надо просто ничего не иметь. Не любить, чтобы потом не терять. Не привязываться, чтобы не хоронить. Он выстроил жизнь вокруг этого страха, как крепость вокруг колодца, и заперся в ней».
«И что же, скучно», отозвался вратник. «Трус прожил трусливо. Таких я видел без счёта».
«Дослушай. Он дожил до седин и правда пережил всех. А однажды наутро понял, что не помнит ни единого прожитого дня. Все были одинаковы, серы, пусты».
«Отчего же пусты», спросил вратник, и в бесстрастном голосе вдруг мелькнуло что-то похожее на непонимание. «Он остался жив и цел, когда другие легли в землю. Разве это не победа? Объясни мне, где здесь горе».
Я подался вперёд. «В том и горе, что он ничем не владел, оттого и не терял. Он думал, что бережёт жизнь, а на деле не жил ни дня. И в самый конец, когда смерть всё же пришла, ей нечего было взять, кроме пустой скорлупы. Он победил её, да. Ценой того, что живого внутри так и не завелось. Скажи, вечный, что страшнее: умереть однажды или не жить ни разу?»
Тишина легла на камни. Вратник смотрел на меня немигающими глазами, и что-то ворочалось за ними, примеряя мои слова, как примеряют чужую боль.
«Спасибо, путник», сказал он наконец. «Ты развеял мою тоску».
Синева разошлась, как раздёрнутый занавес, открыв темноту глубже ночи. Куда идти, вратник не сказал, а я и не спрашивал. Мальчишка, одержимый тайной мироздания, первым делом сунулся бы туда, где земля кончается, в самый дальний юго-западный угол империи, где Дикие земли упираются в край света. Туда я и шагнул.
_____
Тьма выплюнула меня на траву, и первое, что я почуял, был запах, густой, зелёный, живой, каких не бывает в наших краях. Я стоял у самой границы имперских земель, там, где дальше уже не ходят без особой нужды: за полем начинались чужие племена, и добра от них ждать не приходилось. Но сейчас там было тихо, и поле жило своей жизнью, не зная, что за ним.
Жизнь эта была устроена странно. Повсюду бродили парами два разных зверя. Первый, крупный, покрытый серой щетиной, с короткими мощными лапами и шеей как бревно, я про себя назвал его громом. Второй был мелким, рыжим, верхним, с непропорционально большой головой и глазами, в которых плескалось что-то почти человеческое, этого я назвал думой. Думы ехали на загривках громов или семенили рядом, и ни один из них не уходил от своего дальше чем на несколько шагов.
Я долго смотрел, прежде чем понял. Гром не мог выжить без думы: без ума он брёл бы куда попало, в пасть к хищнику или в топь. Дума не могла выжить без грома: слишком мала, слишком уязвима. Но вместе они закрывали все слабости друг друга и не имели ни одной общей. Два разных зверя, которые научились быть одним существом.
Я понял, отчего мальчишка пришёл сюда первым. Он искал тайну жизни, а тут она лежала прямо под ногами: два неполных существа, ставших целым. Такое можно изучать годами и всё равно не исчерпать.
Херанозавра я нашёл к вечеру. Сидел на пригорке среди трёх таких пар и что-то чертил прутиком в пыли, а думы заглядывали ему через плечо с живым любопытством, будто признали в нём своего. Двадцать лет, ясные глаза, на лице то выражение, какое бывает у человека, наконец нашедшего, что искал. Поднял голову и посмотрел на меня без удивления.
«Ты за мной», сказал он. Не вопрос. «Тогда идём, покажу где живу. Незачем разговаривать на улице». | Жил он в шалаше из веток, ловко сплетённом, приткнутом к одинокому дереву у границы поля. Внутри было чисто: лежанка из травы, очаг из камней, стопка листов, исписанных мелким почерком. Он усадил меня, налил в глиняную плошку воды и заговорил так, будто продолжал беседу, прерванную минуту назад, хоть виделись впервые.
«Ты думаешь, я сбежал. Мать так думает, верно». Усмехнулся, беззлобно. «Я не сбегал. Я пошёл смотреть. Всю жизнь мне твердили: смысл в семье, в достатке, живи как все. А я не мог понять, зачем жить как все, если никто из всех не знает, зачем живёт. Вот и решил спросить не у людей, а у мира».
Я слушал и молчал. Мне платят не за споры.
«Смотри, что я нашёл здесь. Гром и дума. Поодиночке они калеки, а вместе целое чудо. И я подумал, может, и мы такие? Может, человек один это половина, а смысл в том, чтобы найти вторую? Не для любви даже, а чтобы стать целым». Он помолчал, глядя в огонь. «Хотя нет. Тут они срослись от рождения, выбора не было. А человеку дан выбор, и в этом вся мука. Свобода выбора это и дар, и проклятие одновременно».
«Тебя ищет мать», сказал я наконец. «Она отдала последнее, чтобы тебя вернули. Сидит в пустом доме и ждёт. Ты нашёл, что искал?»
Он долго не отвечал. Огонь трещал, за стенками шалаша шуршала чужая ночь.
«Нет», сказал он тихо. «Каждый ответ рождает три новых вопроса. Я мог бы искать вечно». Поднял на меня глаза, и в них была не мальчишеская дурь, а настоящая усталость. «Но ты прав. Она не заслужила этого. Идём. Отведи меня домой, странник».
Он встал, свернул листы, затоптал огонь. Я и не думал, что будет так просто. Все двенадцать дней страхов, а он согласился в один вечер. Мы вышли в предрассветную серость.
______
Мы шли к порталу через поле, и мальчишка всё оглядывался на громов и дум, прощаясь. Одна пара держалась рядом, привыкшая к Херанозавру, дума верхом на широком загривке. Утро было тихим, росным, и ничто не предвещало.
Хищник вылетел из высокой травы беззвучно. Длинный, низкий, весь из клыков и голода, тварь этих мест, у которой нет имени на моём языке. Метил в грома. Дума закричала тонко, отчаянно, и гром шарахнулся, но неуклюже.
Я успел. Выхватил нож, метнулся наперерез, всадил лезвие под лопатку, раз, другой. Херанозавр подхватил камень и обрушил твари на череп. Вдвоём добили. Вдвоём спасли их.
Но хищник, издыхая, успел полоснуть когтем. Один раз. И этот раз пришёлся в думу.
Маленький зверь соскользнул с загривка в траву. Ещё моргали большие умные глаза, понимающие, что это конец, а потом погасли. И тогда закричал гром.
Крик разорвал утреннюю тишину и покатился по полю, оглушительный, безутешный, ни на что не похожий. Громадина заметалась, не зная, куда бежать и от чего. Потом нашла, на что обрушиться.
Я крикнул, но поздно. Удар исполинской лапы отбросил Херанозавра на десять шагов. Он упал у самого портала лицом в траву, и я перевернул его. Глаза были открыты, смотрели в небо, которое им больше ничего не должно было. Тонкая струйка крови уходила в землю под его щекой. Гром умчался в поле, и крик его затихал вдали, становясь тише, тише, пока не растворился совсем.
Я закрыл ему глаза. Похоронил у дерева на краю поля, там, где он жил все эти дни. Потом поднялся, отряхнул руки и пошёл к порталу. Матери нужно было знать. | Вратник сидел там же, где и первый, у синего марева врат, только этот был крупнее, и кресло под ним скрипело, будто жаловалось на вечность. Я остановился перед ним с пустыми руками и пустым сердцем. Мальчишка лежал в земле за спиной, задание провалено, впереди только дорога домой и разговор с матерью, который я не знал, как начать.
«Мне скучно, путник», прошептало в сознании. «Развей мою тоску».
Я сел на камень и помолчал секунду, собирая слова.
«Сегодня утром я закрыл глаза человеку, которого должен был привести домой живым. Ему было двадцать лет. Мы уже шли к порталу, он уже согласился вернуться к матери, и до конца этой истории оставался один час пути. Не больше. А потом из травы вылетела тварь, которой не было там ещё мгновение назад, и всё переменилось так быстро, что я не успел даже понять, в какой момент всё пошло не так».
Вратник молчал. Я продолжил.
«Мы убили хищника вдвоём. Я думал, справились. Но умерло маленькое существо, жившее рядом с ним, и большое обезумело от горя и ударило. Один удар. Мальчишка упал и не встал. Вот и вся история: утром он был живой и собирался домой, а к полудню я насыпал над ним земли у чужого дерева. Между этими двумя точками не было ни умысла, ни смысла. Только случайность, которая не выбирала».
«Человек умер», сказал вратник, и голос его был ровен, как камень. «Это просто история о смерти. Таких я слышал без счёта. Мне скучно, путник».
«Дослушай», сказал я. «Вот о чём я думал, засыпая его землёй. Сколько таких дней было в его жизни, когда всё могло кончиться, но не кончилось. Сколько хищников вылетело не с той стороны, сколько случайных ударов прошло мимо, сколько болезней не добрались до него в детстве. Каждый прожитый день это не данность, вечный. Это слепая случайность, которая сегодня промахнулась. Мы живём, пока везёт, и почти никогда не помним об этом, пока везение не кончается. А когда кончается, уже некому помнить».
Долгая тишина легла между нами. Потом что-то сдвинулось в воздухе, почти неслышно.
«Спасибо, путник», сказал вратник. «Ты развеял мою тоску».
Синева приняла меня в темноту. Я думал идти домой. Но что-то тянуло меня к порталу у Мифрилового берега, тихо и настойчиво, как тянет к огню в холодную ночь. Я не стал с этим спорить.
____________
Зелёный портал выплюнул меня на влажную землю под деревьями, и сразу стало ясно, что я не в Диких землях. Лес был другим. Не просто густым, а живым иначе, как будто каждое дерево здесь знало, что оно дерево, и этим гордилось. Ветки двигались без ветра. Мох светился еле заметно, голубоватым. Где-то высоко в кронах что-то пело на два голоса сразу.
Существа, которых я встретил здесь, выглядели почти как люди. Почти, потому что пальцы у них светились, когда они что-то делали, а делали они всё, не поднимая рук. Одна женщина рубила дрова, стоя в стороне и глядя в небо. Топор работал сам. Другой тащил воду из ручья, и вёдра плыли за ним на расстоянии шага, не расплёскивая ни капли. Дети гонялись за светящимися шарами, которых не существовало секунду назад.
Они научились доверять магии так, как мы доверяем собственным рукам: без мысли, без страха, без проверки. Когда-то давно, наверное, здесь были люди, которые боялись колдовства, прятали его, шёпотом передавали детям. Но потом страх прошёл и осталось только умение, которое стало частью тела, как дыхание.
Я шёл через этот лес и думал о Херанозавре. Он хотел прийти сюда тоже. Посмотреть, как живут те, кто нашёл в себе силу полностью довериться тому, чего не понимает до конца. Это и был его второй вопрос, наверное: что будет, если перестать держать в руках всё сразу и отпустить?
Тропа привела меня к деревне, где в каждом дворе горели очаги без дров и висели фонари без масла. На пороге одного дома сидел старик с закрытыми глазами, и вокруг него медленно кружили листья в полном безветрии. Он открыл глаза, когда я подошёл, и посмотрел на меня с тем спокойствием, какого я в своей жизни не видел ни у кого.
«Ищешь кого-то», сказал он, и это был не вопрос. | Старик указал на дом в глубине деревни, тот, что стоял чуть особняком, с закрытыми ставнями. «Пришёл недавно. Учился. Сегодня ещё не выходил».
Я подошёл и постучал. Тишина. Толкнул дверь.
Херанозавр стоял посреди комнаты. Те же двадцать лет, те же черты, но глаза другие: в них был страх, загнанный и острый, страх существа, которое уже знает, что за ним пришли. Он смотрел на меня так, будто я был не человеком, а приговором.
«Ты убил его», сказал он, и голос его дрожал. «Я чувствовал, как он умирал. Ты был рядом».
Огненный шар ударил мне в грудь раньше, чем я успел открыть рот, и я влетел спиной в стену. Второй прошёл в полшага от уха. Я упал на пол, перекатился за стол, стол взорвался щепками. Он не целился убить сразу, он был в панике, руки метали огонь быстрее, чем голова успевала думать. Дым пошёл густой, едкий, балки над головой начали трещать.
«Я не пришёл убивать тебя!» крикнул я из-за горящего стола. «Ты уже умирал у меня на глазах, и я хочу тебе помочь! Я был там, в Диких землях, я почти довёл тебя до портала, мы шли вместе, и тебя убил зверь, а не я. Ты стоишь передо мной живой и невредимый. Если бы я пришёл убивать, зачем мне было идти сюда?»
Огненный шар завис в его ладони и не полетел.
Что-то менялось в его лице, медленно, как сходит лёд по весне. Он опустил руку. Открыл рот. И в этот момент балка над ним лопнула и рухнула, придавив его к полу.
Я подскочил, навалился на балку плечом, сдвинул её в сторону, схватил его за руку и потащил к двери. Мы вывалились наружу в дым и свежий воздух, а за нашими спинами крыша ушла внутрь с долгим гулким грохотом.
_____
Мы лежали на траве в нескольких шагах от горящего дома, и я смотрел в небо, пытаясь продышаться. Херанозавр лежал рядом, и я видел, что с ним что-то не так ещё до того, как заметил кровь. Балка зацепила его сильнее, чем я думал. Он дышал неровно, с остановками, как часы, у которых кончается завод.
«Ты правда был там», сказал он, не спрашивая. В голосе не было ни злости, ни страха, только усталость, та самая, которую я видел в глазах первого.
«Правда», сказал я. «Мы уже шли домой».
Он помолчал. Вокруг трещало горящее дерево, деревенские держались в стороне, не мешая.
«Я понял, зачем ты здесь», сказал он наконец. «Мы разошлись по мирам, когда я прыгнул во все порталы разом, и теперь ты собираешь нас обратно». Усмехнулся, слабо. «Глупо было так делать. Я думал, что смогу увидеть всё сразу и сложить ответ из кусков. Как мозаику. Но мозаика не складывается, если художник разрезан на части».
Я молчал. Он говорил, пока мог.
«Нас осталось ещё двое. Я чувствую. Третье место, куда я прыгал, это зелёный лес. Туда можно попасть только через портал». Пауза. «Иди к нему. Ты справишься».
«Ты тоже мог бы», начал я.
Он покачал головой, медленно. «Нет». Помолчал. Потом тихо, почти себе: «Как же я хотел бы сейчас оказаться дома».
Больше он ничего не сказал.
Я сидел рядом и слушал, как его дыхание становится реже, тише, пока не пропало совсем. Потом закрыл ему глаза и выругался так, что птицы снялись с ближайших деревьев. Двое. Двое мёртвых мальчишек с одним лицом, и оба умерли у меня на руках, пока я пытался помочь. Третий не умрёт. Я это знал так же твёрдо, как знают немногое в этой жизни. Я найду его и доведу домой, чего бы это ни стоило.
Я встал и пошёл к порталу. | Синий портал у Восточной реки. Вратник в кресле, огромный, древний, немигающий. Я сел напротив и собрался с мыслями.
«Мне скучно, путник», прошептало в сознании. «Развей мою тоску».
«Был человек, которому предложили выбрать одну дорогу из четырёх. Каждая вела в своё место, каждое место было живым и обещало свой ответ на вопрос, который он всю жизнь задавал. Он стоял на развилке и думал. День думал, два думал. Потому что выбрать одну значило отказаться от трёх, а каждая тройка казалась невыносимой потерей. И тогда он выбрал все четыре разом. Прыгнул одновременно, потому что не мог вынести мысли об упущенном».
«И что же», сказал вратник.
«И дороги разорвали его на части». Я помолчал. «Каждая часть пошла своим путём. Каждая была живым человеком с его лицом, его памятью, его двадцатью годами. И каждая умерла. Первая погибла случайно, когда зверь ударил в неё вместо меня. Вторая сгорела заживо, потому что от страха не смогла остановиться, пока не стало поздно». Голос у меня сломался где-то здесь, я и не заметил как. «Я закрывал им глаза дважды. Одному и тому же лицу. Дважды».
Я поднял взгляд на вратника.
«Двое мальчишек с одним лицом лежат в чужой земле, потому что вы дали им допустить эту ошибку».
Я сорвался с места в злости, доставая нож.
Воздух стал плотным. Что-то живое взяло меня за плечи и мягко, непреклонно удержало на месте.
«Не стоит этого делать, путник», прошептало в сознании, и в голосе была не угроза, а что-то холоднее угрозы. «Это моё первое и последнее предупреждение. Ты знаешь, что бывает с теми, кто проявляет агрессию в этом месте».
Я знал. Все знают. Я убрал нож и сел обратно.
«Мне скучно, путник», сказал вратник ровно, будто ничего не было. «Развей мою тоску».
Я прикрыл глаза на секунду.
«Каждый выбор это смерть всех остальных возможностей», сказал я, уже тише. «Люди знают это и всё равно мучаются над каждым решением, потому что потеря кажется невыносимой. Даже потеря того, чего никогда не было. Особенно потеря того, чего никогда не было. Это и есть цена свободы: ты выбираешь одно и хоронишь остальное каждый день, пока живёшь. А этот человек просто не захотел платить эту цену. И заплатил другую».
Долгое молчание.
«Спасибо, путник», сказал вратник. «Ты развеял мою тоску».
Синева расступилась, и я шагнул в зелёный лес.
______
Друиды этого леса жили долго. Не так, как живут обычные люди, по семьдесят или восемьдесят лет, а по несколько сотен, и некоторые из них помнили времена, когда на месте Столицы стояло чистое поле. Он рассказывал мне это, пока мы сидели в его плетёном доме на краю деревни, и в голосе было то возбуждение, которое бывает у человека, нашедшего что-то важное и ещё не успевшего никому рассказать.
«Понимаешь, в чём штука», говорил он, перебирая листы с записями. «Они не просто долго живут. Они накапливают опыт так, как мы накапливаем пыль на полке, слой за слоем, и ничего не теряют. Старик, с которым я разговаривал три дня назад, помнит засуху двести лет назад так же ясно, как я помню сегодняшнее утро. Рассказывал мне про неё подробно: как пахла земля, как трескалась кора на деревьях, как люди в деревне начали ссориться на третью неделю, потому что страх ищет виноватых. Двести лет, а у него в глазах всё это живое».
Я слушал. За окном лес шумел своей медленной речью.
«И знаешь что самое странное. Я спросил его: вы за эти сотни лет нашли ответ? Зачем всё это, зачем мы живём, в чём смысл. Он посмотрел на меня долго и сказал: мы нашли тысячу ответов. И каждый из них правильный. И ни один из них не последний». Он отложил листы. «Я думал, что долгая жизнь даёт ответы. А она даёт только больше вопросов, просто лучшего качества».
Помолчал. Потом сказал другим голосом, тише.
«Я чувствовал, когда умирали двое. Значит вас было больше, и ты пришёл ко мне третьим». Посмотрел на меня. «Я думаю, что должен остаться один. И раз ты пришёл ко мне третьим, то четвёртый и будет этим одним. А я нет».
«Это только твоя теория», сказал я.
Он помолчал секунду. «Может и так». Встал, собрал листы. «Идём к порталу у Великого дерева. Я хочу пройти этот лес ещё раз, пока иду сам».
Мы вышли в лес, и он шёл медленно, касаясь ладонью стволов. | Портал был виден уже от края деревни, синева просвечивала сквозь ветви, спокойная, почти домашняя. Он шёл рядом и продолжал про друидов, теперь про то, как они чувствуют лес. Что после достаточно долгой жизни здесь граница между собой и деревьями становится тоньше, что старики уже не всегда могут сказать, где заканчиваются их мысли и начинается то, что думает лес. «Один из них сказал мне, что перестал видеть сны лет сто назад», говорил он. «Я спросил почему. Он сказал: зачем мне сны, если лес думает всю ночь, а я просто слушаю».
Я слушал и не перебивал. Думал о своём.
Просвет между деревьями стал шире. Трава сменилась мягкой почвой у корней Великого дерева, и портал мерцал уже в десяти шагах, близко, почти рядом.
Он сделал шаг и остановился.
Из-под узлового корня метнулась змея, короткая, серая, почти невидимая на земле. Укус пришёлся в щиколотку раньше, чем я успел крикнуть. Он не отдёрнул ногу. Просто стоял и смотрел на неё с таким выражением, будто всё сошлось именно так, как он и думал, и от этого не легче, но хотя бы понятно.
Я опустил его на землю у корня. Яд действовал быстро, я видел по лицу. Он смотрел в кроны Великого дерева, огромные, тёмно-зелёные, уходящие куда-то вверх, откуда свет уже не доходил до земли.
«Передай матери», начал он.
Я молчал. Нечего было говорить, что не было бы ложью.
«Что я думал о ней», закончил он сам. «Что я всё время думал о ней, просто не мог сказать это вовремя».
Он закрыл глаза.
Я не встал сразу. Сидел рядом и слушал, как лес продолжает жить вокруг, шуршит, скрипит, дышит, не зная и не желая знать, что здесь только что что-то оборвалось. Потом встал, положил руку на кору ближайшего дерева, как делали друиды, постоял секунду. Портал мерцал в десяти шагах. Я пошёл к нему.
__________
Великое дерево заслоняло небо над поляной полностью. Стоя под ним, я видел только зелень сверху и мягкий рассеянный свет, и тишину, которая бывает только в очень старых местах. Портал был здесь же, у самых корней.
Вратник сидел между двух корней с закрытыми глазами. Открыл их, когда я подошёл.
«Мне скучно, путник», прошелестело в голове. «Развей мою тоску».
Я сел напротив.
«В этом лесу живут друиды. Некоторым из них по несколько сотен лет. Я разговаривал с одним стариком, он помнит события двухсотлетней давности так же ясно, как я помню сегодняшнее утро. Я спросил его: за столько лет вы нашли ответ? В чём смысл, зачем мы живём. Он сказал: мы нашли тысячу ответов. Каждый правильный. И ни один не последний».
«Это мудрость», сказал вратник ровно. «Не история. Мне скучно, путник».
«Дослушай. Я спросил его ещё: а не устали ли вы искать? Столько веков, столько ответов, которые не последние. Он помолчал долго и сказал: устали. Очень устали. Но остановиться ещё страшнее, потому что если остановишься, придётся признать, что последнего ответа нет вообще. А пока ищешь, он всегда может быть за следующим поворотом». Я помолчал. «Я подумал об этом и понял, что знаю это чувство. Не потому что живу долго. А потому что каждый человек, которого я встречаю в этой работе, ищет одно и то же. И никто не останавливается. Не потому что находят. А потому что остановиться страшнее, чем идти».
Долгое молчание легло на поляну. Где-то высоко в кроне что-то тихо скрипнуло.
«Спасибо, путник», сказал вратник. «Ты развеял мою тоску».
Синева разошлась. | Зелёный портал у Рыбачьего села вынес меня на берег, где море дышало ровно и лениво, как спящий зверь. Я стоял на мокром песке и не сразу понял, что меня уже ждут. У самой кромки воды сидел он.
Я знал этот народ. Однажды, много лет назад, в шторм я вытащил из прибоя полумёртвое существо, скользкое и холодное, само похожее на утопленника. Не знаю, зачем я это сделал, добра мне с того не было. Три ночи я грел его у костра своим телом, потому что развести огонь на голом острове было нечем, а к утру четвёртого дня оно уползло обратно в море, обернувшись на меня влажными глазами. Я думал, что больше никогда его не увижу, да и забыл почти.
Существо передо мной смотрело на меня теми же глазами. Но это был не тот, кого я спас. Его народ живёт тридцать дней, и умирая, рождает дитя, а дитя приходит в мир с полной памятью всех, кто был до него. Тот, кого я грел в шторм, давно обратился в прах на морском дне. Передо мной сидел его внук, или правнук, я не умею считать их поколения. Но он помнил меня. Помнил три ночи у костра так же ясно, как помнил бы их я, будто сам лежал тогда на холодном песке.
Он поднялся, подошёл и вложил мне в ладонь что-то живое, скользкое, размером с ракушку. Знаком показал: проглоти.
«Мой род задолжал тебе жизнь», сказал он, и я услышал его не ухом, а всем телом сразу. «Три ночи. Мы помним каждую. Проглоти, и мы будем квиты».
Я проглотил. Горло стянуло, потом обожгло, потом по шее пошло странное щекочущее движение, будто под кожей прорезалось что-то новое. Я задохнулся, упал на колени, а он спокойно ждал. И когда я, давясь, всё же вдохнул, воздух вошёл в меня иначе, глубже, полнее, чем когда-либо.
«Теперь ты сможешь дышать под водой и говорить там. Тот, кого ты ищешь, живёт внизу, среди нас. Пришёл недавно и не хочет уходить. Идём. Я покажу».
___________
Море сомкнулось надо мной, и я не умер. Свет наверху дробился на тысячу осколков, а внизу открывался мир, о котором на суше не рассказывают, потому что не верят. Их было много, народа моего друга. Они плыли между колоннами водорослей, гоняли серебристых мальков, строили что-то из ракушек и кораллов, и всё это без единого звука, который я узнал бы как речь, но я понимал их, будто вырос среди них.
Мы опустились к самому дну, где среди песка и камней темнели странные постройки. Не рыбьи норы, не природные наросты. Дома. Круглые, из плотно пригнанного камня, и в каждом жила семья. А в сердцевине каждого дома, я разглядел не сразу, стоял алтарь.
«Что это», спросил я, указывая.
«Они были здесь до нас», ответил друг. «Всегда. Мы не строили их, мы строим вокруг них. Весь наш народ живёт возле алтарей, дом к дому, поколение за поколением. Никто не знает, кто их поставил и зачем».
Я подплыл ближе к одному. Гладкий тёмный камень, ни трещинки, ни надписи, и от него исходило ощущение, от которого шевелились волосы, ощущение чего-то, что смотрит на тебя изнутри камня и ждёт.
«Мы бросаем им дары», продолжал друг. «Раковину, жемчужину, красивый камушек. Раз в сутки алтарь может вернуть что-то взамен, а может и не вернуть, как ему вздумается. Кто-то получает пищу, когда голоден. Кто-то, что похуже. Мы давно перестали гадать по какому закону он даёт. Он не человек. У него свой счёт».
Я смотрел на алтарь и чувствовал странную тяжесть, будто камень запоминал меня. Тогда я не придал этому значения. Мало ли чудес на дне морском. Я пришёл за человеком, а не за загадками.
«Веди к нему», сказал я. «К тому, что пришёл сверху».
Друг качнулся в воде, что у них значит согласие, и мы поплыли дальше, в синюю мглу, где дно уходило вниз уступами, как затонувшая лестница. | Херанозавр сидел на выступе скалы глубоко внизу, обхватив колени, и над ним колыхались водоросли, как трава на ветру. Двадцать лет, те же черты, что в шалаше на краю Диких земель, что в горящем доме магического леса, что под кроной Великого дерева. Четвёртый. Последний. Он повернул голову, когда я подплыл, и я понял, что он ждал меня давно.
«Ты пришёл ко мне четвёртым», сказал Херанозавр. Голос под водой звучал глухо, но ясно. «Значит, тех троих уже нет».
Я не стал лгать. «Нет».
Он кивнул, и в этом кивке не было ни удивления, ни даже настоящего горя, а что-то тяжелее того и другого.
«Я знаю. Я чувствовал каждого. Гром ударил, и во мне что-то оборвалось, я не понял тогда, что это. Потом балка, огонь, я задохнулся дымом за сотни вёрст отсюда, сидя на этом самом камне. Потом яд, медленно, снизу вверх, от щиколотки к сердцу. Три смерти, странник. Я пережил их все, не сходя с места. Носил в себе, как носят камни за пазухой, и они тянули меня на дно вернее всякой воды».
Я молчал. Что тут скажешь.
«Знаешь, что хуже всего», сказал Херанозавр и посмотрел мне в глаза. «Что я один из них четверых. Мы были одним человеком, я и они. Одна душа, разорванная на четыре части. И теперь три части мертвы, а я всё думаю, кто же выжил на самом деле. Тот, кто искал ответ у симбиотов? У магов? У друидов? Или тот, кто просто спрятался под воду и ждал, пока за ним придут». Он усмехнулся горько. «Я устал искать смысл. Я хочу просто домой. Хочу увидеть мать. Один раз. Чтобы она знала, что хотя бы один из меня вернулся».
Он поднялся с камня, и водоросли расступились.
«Веди, странник. Я больше не побегу».
Друг качнулся рядом в воде. «До верхнего портала путь неблизкий, а вам обоим нужно отдохнуть перед дорогой», сказал он. «Мой дом рядом. Переночуйте, а на рассвете я провожу вас». Мы поплыли за ним, туда, где среди песка темнели круглые постройки, и в сердцевине каждой ждал своего часа алтарь.
______
Дом друга стоял на дне, круглый, тёплый на ощупь несмотря на холод воды, и в сердцевине его темнел алтарь. Мы улеглись на ложах из мягких водорослей, впервые без страха, и я почти уснул, когда вода вздрогнула.
Они пришли сверху. Шестеро, в тяжёлой броне, дышащие через такие же жабры, что дал мне друг, значит, кто-то торговал этим даром. В руках у них были не только мечи, но и подводные арбалеты, короткие и злые.
«Вот он, убийца!» крикнул старший, искажённым от ненависти голосом. «Мы нашли нашего брата в чужой земле, холодного, а этот чужак шёл по его следу! За брата!»
Они нашли одно из тел Херанозавра и приняли меня за убийцу. Объяснять было некогда, да они и не слушали. Гарпун вошёл живому Херанозавру в бок раньше, чем я успел заслонить его. Второй пробил мне плечо, третий вошёл под ключицу, и я осел на дно, чувствуя, как жизнь утекает облаком. Друга рассекли мечом поперёк груди, и он опустился рядом.
И тогда я вспомнил. Алтарь принимает дары. Раковины, жемчуг, камни ему носили тысячи лет. Но одного не приносили никогда: никто не отдаёт добровольно единственное, что имеет.
Я дополз до камня, оставляя дымный кровавый след. Вынул нож. Взглянул на мальчишку, пережившего три смерти лишь затем, чтобы принять четвёртую от своих. И вогнал лезвие себе под сердце, падая грудью на алтарь.
«Возьми», выдохнул я. «Всё, что есть. Только спаси их».
И алтарь взял. И отдал.
Боль ушла, а вместе с ней ушли и границы, которыми я весь век был отделён от мира. Рана друга затянулась под одним моим взглядом. Херанозавр вдохнул полной грудью. Отряд я отвёл в сторону, как отводят рукой ветку с дороги, и вода вынесла их вверх, оглушённых, к самому небу.
А после весь мир открылся передо мной разом, и я потёк сквозь него, не встречая преград. Один удар сердца, и я стоял среди симбиотов, и ветер тёк сквозь траву и сквозь меня. Второй, и я был в магическом лесу, и светящиеся деревья узнавали меня как родного. Ещё один, и я стоял под кроной Великого дерева, где в земле лежал один из мальчишек, и слышал, как медленно думает лес над его могилой. Я знал теперь имя каждой звезды и мысль каждого живого сердца. Мог прочесть все книги империи за вздох и не открыть ни одной. Мог поднять моря, мог одним ленивым словом обратить Столицу в пустое поле. Всё стало возможно, и оттого ничто уже не имело веса.
Ещё один удар сердца, и я стоял на Мифриловом берегу, у синего портала, а в кресле передо мной сидел вратник и смотрел на меня, как смотрят на равного. | Я медленно подошёл и сел на камень напротив него. Он не просил истории и смотрел на меня иначе, чем на путника: спокойно, почти по-родственному, как смотрят на своего. Он был уверен, что вечных стало на одного больше, что круг их вековечного одиночества нашёл новое звено. Он ждал, что я сяду в соседнее кресло и разделю с ним вечность.
«Хочешь, вечный, расскажу тебе последнюю историю», сказал я. «Про человека, которому предложили стать богом».
«Расскажи», отозвался он благодушно, как рассказывают байки те, кому некуда спешить целую вечность.
«Шёл человек долгой дорогой. Терял по пути тех, кого любил, и хоронил их своими руками. А в конце дороги ему дали всё. Он знал всё, мог поднимать моря и стирать города одним желанием. Ни голода, ни боли, ни смерти. Целая вечность, и в ней всё можно».
«Хорошая история», сказал вратник довольно. «Так и должно быть».
«Дослушай. Стоял этот человек, всесильный, и вдруг понял простую вещь: вместе со всем он получил и вашу скуку. Прежде каждое его утро было дверью в неизвестность. Он не знал, засмеётся сегодня или заплачет, встретит ли того, кого полюбит, или того, кто разобьёт ему сердце. Он злился и прощал, тонул в отчаянии и всплывал к надежде, терял и находил, и всякий раз это было впервые. А теперь впереди лежала вечность без единой складки, где всё случилось прежде, чем он успевал захотеть. Он держал в руках весь мир и не чувствовал ничего, потому что чувствовать можно лишь то, что можешь потерять».
Что-то дрогнуло в немигающих глазах. Он понял, к чему я веду.
«Тот мальчишка, за которым я шёл, искал смысл у симбиотов, у магов, у долгожителей, у живущих лишь миг. А человек в моей истории нашёл его, глядя на вас».
«Но он же был всемогущ», проговорил вратник с растерянностью существа, наткнувшегося на то, чего не вмещает его разум. «Он мог всё. Зачем отдавать всё ради ничего?»
Я посмотрел на него, как на ребёнка.
«В этом и вся суть, вечный. Я не хочу мочь всё. Я хочу чувствовать. Пусть жизнь моя будет короче вздоха, но я проживу его до самого дна, а не просижу вечность, зная каждый миг наперёд и не ощущая ни одного. Лучше сгореть однажды по-настоящему, чем тлеть без конца, не помня даже, что когда-то был огнём».
Долгая тишина. И в древних глазах, где не было ничего, кроме скуки, мелькнуло что-то новое. Не любопытство. Зависть.
«Ты найдёшь его в Портовом городе», сказал он тихо. «Иди, путник. Ты развеял мою тоску».
Мир схлопнулся, и я снова стал собой. Плечо болело, а я был счастлив.
_____
Портовый город встретил нас криком чаек, запахом смолы и рыбы, и тем особым светом, что бывает только у большой воды. Мы с Херанозавром шли по набережной, живые оба, и я всё оглядывался на него, будто боясь, что он растает. Но он не таял. Он дышал полной грудью, впервые за всю дорогу без страха, без чужих смертей за плечами, просто мальчишка двадцати лет, вернувшийся из очень долгого пути.
Её я увидел издалека. Она стояла у самого причала, там, где швартуются корабли из дальних земель, и вглядывалась в каждое лицо, сходящее по трапу. Мать. Приехала сюда, в порт на краю империи, потому что не могла больше сидеть в пустом доме и ждать. Надеялась, вопреки всему, что если сын и вернётся откуда-то, то сойдёт с корабля здесь, у последней воды.
Она искала его в толпе моряков и не смотрела в нашу сторону. А потом почувствовала. Так матери чувствуют. Обернулась, и лицо её сделалось таким, что я отвёл глаза, потому что на такое нельзя смотреть чужому.
Херанозавр замер на миг. А потом побежал. И я, старый наёмник, повидавший всякое, стоял в стороне и смотрел, как мать обнимает сына, которого хоронила уже трижды, сама того не зная, и всё гладит его по волосам, по лицу, по плечам, будто пересчитывает, весь ли он тут, целый ли.
Они долго стояли так. Потом он что-то шептал ей, а она кивала и плакала, и смеялась сквозь слёзы. О братьях своих он расскажет ей после, когда придёт время. О троих, что остались в чужих землях. Сейчас было не до того.
Ко мне он подошёл сам. В руке был тяжёлый мешочек, который он всё это время носил при себе, монету к монете, скопленное за годы и сбережённое в дороге через четыре мира. Всё своё, до последней крупицы, он протягивал мне. Золото матери так и осталось лежать у неё в доме нетронутым.
«Возьми», сказал Херанозавр. «Ты заслужил всё до последней монеты. И ещё сверх того, чего золотом не оплатишь».
Я взял. На этот раз рука поднялась легко. Триста тысяч, целое состояние, тяжесть в ладони, ради которой люди убивают и умирают. Но не за них я шёл эту дорогу, я понял это уже давно.
«Живи», сказал я ему. «Просто живи каждый день и радуйся этой возможности».
Я развернулся и пошел прочь, унося золото и оставляя им друг друга. Солнце садилось в море. Плечо всё ещё болело. А я был счастлив. | для Korvin Fikys:
Ты развеял мою тоску =)
28-07-26 13:07: Передано 100000 Золото для Korvin Fikys, доп. комиссия 1000: Подарок самому активному игроку Поиска Сокровищ | | ура! победа на морях! | | Мне бы еще историю с Зеркалом) | Шёл третий день пути через пустыню, и единственное, что скрашивало дорогу, была тень от каменных статуй, которые кто-то поставил вдоль обочины так давно, что никто уже не помнит зачем. Потом я увидел обоз.
Три телеги поперёк дороги, лошади мертвы и уже начали раздуваться на жаре. Сначала я решил, что разбойники, но здесь, у засохшего дерева посреди равнины, помогать некому и незачем. Я достал нож, огляделся и медленно подошёл ближе.
Пятеро. Все мертвы. Я осматривал тела в поисках документов, торговая привычка, не мародёрство, и именно тогда заметил странное. На каждом лице застыло одно и то же выражение: широкая, натянутая до предела улыбка. Углы рта оттянуты к ушам, кожа побелела на скулах от напряжения, зубы стиснуты так, словно каждый из них в последний момент услышал что-то невыразимо смешное и умер, не успев перестать смеяться.
Жара делает странные вещи с мышцами мертвецов. Я это знаю. Я сказал себе именно это.
Зеркало лежало в последней телеге, завёрнутое в мешковину, совершенно нетронутое. Круглое, в синей окантовке, потемневшей от времени, но ни трещины, ни скола. Поверхность не гладкая, не серебристая, как в обычных зеркалах, а тёмная, почти как стоячая вода в ночи, но если смотреть прямо, она всё же возвращает тебя обратно, размытого, будто сквозь дым. Я увидел в ней своё лицо и почему-то задержался на нём дольше, чем следовало.
Красивая вещь. В Столице за такую раму с чернением дадут хорошую цену, не говоря уже о самом стекле. Я завернул зеркало обратно и положил в свой мешок, и только потом подумал, что так и не понял, отчего эти люди умерли.
Дорога в Столицу идёт через озёрный край. Говорят, вдоль Тигриного озера особенно красиво на закате.
*- Кериан* | Дорога к Столице идёт вдоль берега Тигриного озера, и я шёл по ней весь день, слушая, как камыши трутся друг о друга на ветру. Красивое место: спокойная вода, цапли стоят на мелководье как серые каменные изваяния, иногда бьют клювом и снова замирают. Ближе к вечеру я остановился отдохнуть и, поддавшись внезапному желанию рассмотреть покупку при хорошем свете, достал зеркало из мешка и поставил его на прибрежный камень.
Смотрел долго, прикидывал цену. Тёмная поверхность отражала меня плохо, размыто, с каким-то маслянистым отливом, но рама действительно была хороша. Потом моё отражение моргнуло.
Не вместе со мной. До меня. На секунду раньше.
Я убрал зеркало, подождал немного и достал снова. Всё было как должно быть: я моргал, оно моргало, синхронно, неразличимо. Я просидел у воды ещё полчаса, периодически проверяя. Ничего. Наверное, усталость, третий день на ногах, солнце в глаза весь день, пыль на дороге. Глаза устают и начинают врать, это известно любому путнику.
Только вот я пишу об этом уже четвёртую страницу. Один морг. Одна секунда разницы, и, может быть, мне просто привиделось. Четыре страницы мелким почерком, и я всё ещё не могу перестать об этом думать, хотя умом понимаю, что это бессмыслица.
Завтра буду в Столице. Там есть один оценщик в торговом квартале, старик с хорошим глазом на старые вещи, которому я продавал кое-что в прошлый раз. Он скажет, что это за зеркало и сколько оно стоит, и тогда всё это станет просто сделкой, а не тем, чем оно пытается казаться в темноте.
Зеркало убрано в мешок. Я лёг спать, не доставая его.
Не из-за страха. Просто незачем лишний раз смотреть.
*- Кериан* | Старик живёт в переулке за центральным рынком Столицы, и найти его оказалось труднее, чем я помнил, потому что здешние переулки петляют и пересекаются так, что начинаешь думать, будто город нарочно переставляет дома, пока ты не смотришь. Когда я наконец постучал и он открыл дверь, то сразу спросил, что у меня в мешке. Я сказал: зеркало, круглое, синяя рама, старая работа.
Он помолчал несколько секунд, глядя на мешок, а не на меня. Потом сказал, что не нужно показывать, он не берёт такие вещи.
Я спросил почему. Он ответил только, что не берёт, и закрыл дверь.
Ещё двое оценщиков на рынке повели себя похоже: один отказался прежде, чем я успел развязать мешок, второй отступил назад, когда я всё же развязал, и в его глазах было что-то такое, что я предпочёл не настаивать. Как будто все они видели это зеркало раньше. Или слышали о нём. Или знали что-то такое, чем не собирались со мной делиться.
Я снял комнату, убрал зеркало в мешок, затянул завязки туго и засунул под кровать. Лёг. Долго не мог уснуть, думал о лицах оценщиков, о старике с его закрытой дверью, о том, сколько вообще может стоить вещь, которую отказываются даже смотреть.
Проснулся в темноте от ощущения, что в комнате что-то изменилось. Зеркало стояло у стены напротив кровати. Мешок лежал рядом на полу, развязанный, пустой, аккуратно сложенный, словно я специально его убрал в сторону.
Я долго смотрел на тёмную поверхность, не вставая. В темноте комнаты она почти не отражала. Почти. Потом встал, убрал зеркало обратно и лёг.
Наверное, сам достал во сне. Иногда такое случается в дороге, когда долго идёшь и голова не успевает отдохнуть. Это объяснение меня устраивает.
Утром ухожу из Столицы. Покупателя здесь не найти, это ясно. Говорят, севернее есть лесные деревни, куда не доходят слухи о таких вещах, где платят без лишних вопросов. Дорога туда идёт через густой лес, местные называют его нехорошим именем, но я не суеверен. Или по крайней мере так думал до сегодняшней ночи.
*- Кериан* | Я не ищу покупателя. Написал это первой строкой, потому что хотел признать это вслух, хотя бы на бумаге, прежде чем начну объяснять.
Вот уже два дня, как я ушёл из Столицы, и за всё это время ни разу не зашёл ни в одну деревню, хотя несколько попадалось вдоль дороги. Я просто проходил мимо, не останавливаясь, не зная куда иду, но зная при этом с совершенной уверенностью, что именно вперёд. Лес здесь густой и тёмный, его называют Лесом разбойников, местные говорят это с усмешкой и оглядываются по сторонам, но я не встретил никаких разбойников. Только старуху с вязанкой хвороста на плечах, которая остановилась на тропе и долго смотрела на мой мешок, не на меня.
Потом подняла глаза и сказала: оно уже выбрало тебя, мальчик.
Я засмеялся, искренне, с облегчением даже, потому что безумная старуха в лесу с предсказаниями это просто безумная старуха, ничего больше. Я сказал ей, что это просто товар, что я его продаю, что ничего меня не выбирало. Она не ответила и пошла дальше. Я тоже пошёл, и смеялся ещё какое-то время, пока не понял, что иду и смеюсь в голос один в пустом лесу, и что это продолжается уже довольно долго.
Ночью шёл дождь. В лужах на тропе я увидел своё отражение и остановился, потому что оно смотрело не вниз, туда, куда смотрит отражение человека, стоящего над лужей, а в сторону. Туда, где за деревьями в темноте угадываются горы.
Я закрыл глаза. Открыл. Отражение смотрело вниз.
За лесом начинается Медвежья гора, а за ней дорога спускается вниз, к берегу, к Портовому городу, так говорят те, кто ходил этим путём. Я не планировал туда идти. Но пойду через гору и дальше по той дороге вниз, это я знаю с той же холодной уверенностью, с которой знал, что нужно уйти из Столицы на север.
*- Кериан* | Медвежья гора далась тяжело, три дня по камням, ноги разбиты, плечо от мешка болит так, что я перекладываю его каждые полчаса. Сейчас стою на дороге, откуда видно мост внизу и береговую полосу, а дальше, в нескольких часах ходьбы, горы с шахтами, тёмные, дымные по утрам. Я видел их в зеркале три ночи назад: этот берег, эту дорогу, тёмный вход в скалу. И фигуры на земле вокруг него. Их было много.
Хочу написать честно, пока рука ещё слушается.
В первый день я нашёл мертвецов с улыбками и сказал себе: жара, мышцы. На пятый день отражение моргнуло раньше меня, и я написал четыре страницы о том, что устал. На шестой зеркало само оказалось у стены, и я объяснил это тем, что хожу во сне. На восьмой моё отражение смотрело в сторону гор, я закрыл глаза, открыл, увидел, что всё нормально, и пошёл в сторону гор.
Вчера я попробовал остановиться по-настоящему. Сел на камень у дороги и сказал себе вслух: я не встаю. Просидел около часа. Потом встал и пошёл дальше, и не помню момента, когда принял это решение, оно просто оказалось принятым, как будто кто-то другой принял его, пока я сидел.
Но вот в чём дело. Зеркало найдут в любом случае, если не я, то кто-то следующий. Может быть, человек с семьёй, с детьми, с кем-то, кто будет его ждать. А я один, и мне незачем возвращаться, и если уж кто-то должен дойти до конца этой дороги, то пусть лучше это буду я.
Эту записку оставляю здесь, на камне. На случай если кто-то пойдёт следом.
Не берите зеркало. Просто уходите.
Хотя если вы её читаете, наверное, уже поздно.
*- Кериан* |
<<|<|32|33|34|35|36|37|38|39|40|41|42К списку тем
|
