для _Кас_:
Спасибо за добрые слова. Не знаю, к счастью или несчастью, но пост 980 не успела прочитать. Наверно, была какая-то гадость... но мне... скажем так - безразлично. ПИШИТЕ, ЧТО ХОТИТЕ - Я ОСТАНУСЬ ПРИ СВОИХ ВЗГЛЯДАХ.
Признания в любви шептал мне ночью вор,
Сорвавший, не спросив, с берез листвы узор.
И золотом к ногам бросал как приговор:
Расстаться и не ждать, бежать ручьями с гор.
Бежать ручьями с гор…
Ручьями боль из глаз. И плакал темный двор,
Кричала ночь и я во всю наперекор:
Люблю его, люблю. Он радость и позор.
И только одному за зло плачу добром.
За зло плачу добром…
Плачу и плачу вновь. Из ночи в ночь минор.
Бальзам на раны льет как прежде ветер-вор.
Осенняя хандра рвет струны, но фольклор
Израненной души приумножает хворь.
Приумножает хворь…
Болею. Жар и бред. Асфальт как монитор.
А в лужах правды нет. Им верить – перебор.
Давно сошла с ума. Зачахла из-за ссор…
Мне о любви шептал бродяга ветер-вор…
Бродяга ветер-вор.
Ты не увидел слез моей души.
В глазах огонь. Я сильная натура.
Последним поцелуем затушить
Любовь не смог... и горькая микстура
Из листьев памяти спасала от обид.
Не обижаюсь. Я простила боль.
Не вытащишь повторно гвоздь из сердца.
Я стала мудрой женщиной оттоль,
Как ты посмел в чужих лучах согреться…
И будто бы на самом деле не болит...
Сьогодні квіти ляжуть на каміння,
Де височіє бронзовий Тарас,
Дніпра торкнуться сонячні проміння,
Ланів широких і дубів. І враз
По кручах вітер рознесе новини.
Як наймичка заплаче сивий птах.
Він бачив все: поля, стога і спини
Селян, яким був невідомий страх.
Згадає панщину і озирнеться:
Господар кожен сам собі і пан.
Лише Дніпро вже два століття серце
Турбує стоном від надмірних ран.
Роками піт і кров селянська змиті...
Нам старий ворон з неба прокричить:
«Тарас Шевченко буде завжди жити».
Незлим і тихим словом пом’яніть.
*поетичний твір до 200-ліття від дня народження Тараса Шевченка
Чатує в століттях Чернеча Гора.
Дніпро сперечається з небом сердито:
«Кому за свободу народу хвала:
Байдужому Богу чи владою вбитим?
Хіба Він не чув тих прохань, тих молитв,
Коли на колінах благали щоночі
Спуститись з небес хоть на час, хоть на мить,
Хоча б то поглянути скривдженим в очі?
Жіночі благання. Пусте. Він не чув.
Напевно були важливіші питання –
Повстання у Польші, у Франції бунт...
Або хмарочосів зростання на Майні.
Мовчазно темнів неба чистого край
І чорними плямами нижче і нижче
Лягав на дніпровський лютневий кришталь.
Гриміла гроза. Наче злився Всевишній».
Тоненькі проміння торкаються гір:
«Вирішує долі не Бог, а людина.
І кожен спроможен змінити на мир
Війну, що штовхає і батька на сина».
Чернеча Гора – кам'яний вартовий
Століттями слухає ці сперечання:
«І честь, і хвала Кобзареві. Бо Він
Відстоював волі народне бажання».
*поетичний твір до 200-ліття від дня народження Тараса Шевченка
Давным-давно, когда еще не знали что такое электричество и только богатые могли себе позволить жечь свечи, жила-была бедная девочка Сима. Она родилась в многодетной семье и с детства не знала большей ценности, чем материнская любовь. Отец Симы погиб в сражении за город, а мать каждый вечер плакала, прижимая к сердцу деревянную куклу – единственное, что осталось на память о муже, не считая семерых детей.
Все кроме Симы засыпали быстро. А она, прежде чем уснуть, тихонько молилась и просила у Бога одного: сжалиться над рано поседевшей матерью и помочь ей пережить горе.
Однажды в тихую лунную ночь, когда миллионы звезд освещали их убогое жилище, в замке начался пожар. Огонь расползался по узким улочкам, как красные змеи, пожирающие все на своем пути. Трещали глиняные горшки и одна за другой воспламенялись соломенные крыши. Мама девочки все также сидела у окна, оплакивая свою несчастную долю, и не замечала приближение еще большей беды.
Сима поднялась с постели и, выхватив из рук матери куклу, прильнула к материнской груди, обнимая со всей нежностью и любовью, как в последний раз.
– Мама, а ты веришь в чудеса? – спросила она, глядя в мокрые от слез глаза.
– Верю, – неуверенным голосом прозвучало в ответ.
Тем временем пламя вплотную приблизилось к дому, и запах едкого дыма ворвался в распахнутое окно.
Сима, почувствовав опасность, испуганно захлопала длинными ресницами.
– Мы горим, – вскрикнула она.
Ее мама в спешке начала будить старших детей. Началась паника. С улицы доносились крики. Город был охвачен огнем.
– Бежим, мама! Бежим скорее! – Сима рвалась из дома.
Босыми ножками она метнулась к двери и, закрывая лицо от языков пламени, выбежала на улицу.
– Стой, девочка моя, ты же сгоришь заживо, – взмолилась встревоженная мать.
– Я спасу тебя, мама! Слышишь, я не позволю тебе умереть в эту ночь! Ты должна быть счастливой! И ты еще будешь радоваться жизни! Я верю!
Сима бежала вперед. Там, где ступала ее нога, затухал огонь, а желтые искры в воздухе сменялись белыми холодными снежинками. Сима и сама не верила своим глазам: на город в огнях ложился белый пушистый снег. Было светло, как днем, не смотря на темно-синее небо, с которого хлопьями непрерывно падал снег.
За считанные минуты улицы города побелели, и только вдалеке все еще дымились крыши, и сверкал огромный замок, из которого по опущенному мосту галопом выбегали кони.
Сима остановилась. Оглянулась и посмотрела маме в глаза:
– Мне больно видеть твои слезы. Я хочу, чтобы ты радовалась.
И на этот раз Бог услышал просьбу бедной девочки. Сима рассыпалась на мелкие осколочки льда, и ветер разнес их повсюду. Девочка стала зимой.
С того дня мама Симы каждый год ждала возвращения дочери – ждала наступления зимы. Она радовалась первому снегу, льду на речке, морозным узорам на окнах и зима никогда не видела ее слез.
Но только сердце матери все равно страдало, а руки так и тянулись к старой деревянной кукле. И как бы не веселился народ в преддверии новогодних праздников, радость для мамы – это возможность видеть своих детей счастливыми.
Рисует твой профиль на стеклах автобуса
Проказница-ночь акварелью любви.
И я, как немая, ни вслух, ни вполголоса
Усталым лицом восхищаюсь твоим.
Задумчивый взгляд и морщинки. И с музыкой
Снежинки виски серебрят и скользят
По гладким щекам, по губам, чьих неузнанный
Вкус страсти в объятиях жарких. Но зря
Мечтам, будто лайнеру, взлетную полосу
Готовит диспетчер игривой души –
Твоя остановка. Выходишь. И помыслы
Как горные реки с хрустальных вершин.
-17°C. Несколько дней подряд стояли морозы.
В тот злополучный вечер шел мелкий искристый снег. На остановке толпились желающие как можно скорее подняться в автобус, чтобы спрятаться от пронизывающего ветра. Было темно, не смотря на тусклый свет оранжевых фонарей.
Одни на работу, другие домой. Молодежь, что зимой, что летом, не расставаясь с наушниками, никого и ничего вокруг себя не видела. Каждый зациклен на своем.
Опоздавший автобус наполнился за считанные секунды. Водитель поспешно протискивался среди пассажиров, собирая за проезд. У задней двери, крепко уцепившись за вертикальную перекладину, остановилась молодая женщина в длинной шубе. Анжела. Она смотрела на недовольные лица тех, кто продолжал мерзнуть на улице. Приподнятые воротники, меховые шапки.
Автобус качнулся: водитель сел за руль. Он только тронулся, как кто-то постучал в боковое стекло и умоляющим сдавленным голосом попросил: «открой, сыночек».
Задняя дверь со скрипом сжалась и отъехала в сторону. На ступеньку ступила сухенькая ножка в цветастом тапочке. «В тапочках и в такую то холодину» — подумала Анжела, еще не заметив самого печального.
Заплаканная седовласая старушка шмыгала посиневшим носом. Ее глаза светились как два стеклянных шара. Расширенные зрачки, бледно-серая радужка и мутное-мутное глазное яблоко. Ни ресниц, ни бровей, как таковых не было, отчетливо прорисовывались лишь глубокие и густые морщины по всему лицу. Опущенные уголки тонких посиневших губ словно застыли, а волосы все еще трепал настырный ветер.
Дрожащая рука протянула горсть монет, и в этот момент пара человек все-таки ахнула от жалости. Или беспокойства. А может просто – любопытства. Старушка вышла (или выскочила) из дому (а может, и дома у нее нет), одевшись не по погоде. Вечное платье послевоенной моды, шерстяная вязаная кофта, еще советские коричневые колготы с отвисающими коленками… ну и тапочки. Голая душа нараспашку.
— Бабулечка, что с вами? — Анжела сняла перчатки и горячей рукой сжала ее ледяную ладонь.
— Дай Бог тебе, деточка, здоровья, — взмолилась несчастная.
— Ой, я не могу на вас смотреть. Наденьте скорее мои перчатки! Вот возьмите, — и протянула старушке.
Анжела разволновалась и обратилась к соседнему мужчине:
— Передайте за проезд, — высыпала в протянутую руку мелочь, — и подержите, пожалуйста, мою сумку, — а сама расстегнула верхнюю пуговицу и вытащила длинный пушистый шарф.
Она укутала старушку, как куклу, обняла и интенсивно растерла по сутулой спине, стараясь обогреть. Та, не переставая, шмыгала носом и рассыпалась в благодарностях.
Задняя площадка оживилась. Все косились в сторону двери. Посыпались вопросы: «Вы куда», «Вам, что надеть нечего», «Вы помните, как вас зовут». Кто-то из малолеток сказал «Еще шубу сними, дура». Но ни старушка, ни Анжела этого будто не слышали.
— Я очень спешу. Чует сердце материнское, беда с моим старшеньким. Непутевый он. Весь в отца. Разбышака, — и залилась слезами.
— Успокойтесь, не надо так убиваться. Ведь ничего плохого не случилось. Правда?
— Не знаю. Глеб — это мой старшенький, позвонил мне. Плакал. Говорил, что истекает кровью. Опять с кем-то подрался. Просил денег, а между тем вспоминал, как с отцом ходил на рыбалку, как скворечник первый смастерил… — и опять заплакала.
Челюсть задрожала. Сама сухенькая, маленькая и такая беззащитная.
Автобус замолчал. Биения сердца Анжелы никто не услышал, но она сама еле сдерживалась, чтобы не разреветься как сентиментальная студентка.
— Сынок, останови на Привокзальной, — все так же умоляюще попросила старушка. — Я уже приехала. Глеб тут неподалеку живет, — оправдалась, — спасибо тебе, доченька, — и потянула за шарф. — Возьми, я не замерзну.
— Не вздумайте, — Анжела остановила ее, — это даже не обсуждается. Позвольте сделать вам подарок.
Автобус остановился. Задняя дверь открылась, и старушка медленно преодолела две ступеньки вниз, придерживая на груди теплый шарф.
— Храни тебя Бог, — поклонилась она низко и перекрестилась.
Автобус поехал дальш
Автобус поехал дальше. А старушка пошла навестить сына, и не предполагая, что ее ждет впереди.
— Ты чего приперлась, старая? Вырядилась куда? Говоришь, пенсии не хватает, а сама прикупила себе шарф размером в простынь.
Старушка застыла на пороге с виноватым лицом:
— Хочешь, возьми его себе. Хочешь?
— Стакан водки я хочу. Да с огурчиком хрустящим. И сала с прорезью, И горбушку свежего хлеба.
Не тот уже Глеб. Не мальчик. Мать не обнимет крепко двумя руками, не поцелует, не скажет «мама». — Высокий, широкоплечий, щетина недельная, под глазами мешки, синяк от самой брови и до подбородка и перегаром разит за метр.
— Я думала, ты меня видеть хочешь.
— А ты не думай. А коли пришла, растопи печку. Я дров нарубал, угля принес. А то что-то ноги мерзнут.
Вошла старушка в его дом. Пустой. Не пахнет домом. Грязно. И мебель вроде бы современная, и ковры на полах, но не приложена рука хозяйская – только разгильдяйская.
— Что же ты, Глебушка, делаешь? Разве этому мы с отцом тебя учили? Ты посмотри, в кого превратился.
Прищурился Глеб, клыки оголил да как зарычит на мать:
— Ты чего это, старая, разговорилась? Воспитывать меня вздумала? Не поздно ли? Где ты раньше была? С этим слабоумным сюсюкалась? А теперь что? На меня переключилась?
— Вы оба мои дети, я вас обоих люблю одинаково. И не называй Андрея слабоумным — он защитил докторскую диссертацию по физике.
Схватил Глеб родную мать за грудки и что было мочи, оттолкнул от себя. Не успела она и испугаться, как после удара о дверной косяк, распласталась на полу. Темно-бордовая жидкость струилась по белым волосам и капала на подаренный шарф.
— Вставай! Нечего разлеживаться, — Глеб тронул мать за плечо, но она никак не отреагировала. — Ну же, скажи хоть слово. Мама…
Скупая слеза намочила ресницы.
— Сынок, — еле слышно прошептала старушка.
— Ты прости меня, мам. Я пьяный дурак. А ты у меня одна самая любимая на всем белом свете. Прости, что накричал, что толкнул. Я не хотел. Честно, мам, я не хотел.
— Я бежала к тебе по морозу, боялась не успеть. Мой маленький мальчик, я все-таки успела. Ты как в детстве назвал меня мамой. Теперь и умирать не страшно.
— Поднимись, мама. Мама!
Арина Ивановна пришла в себя в больничной палате. Белый потолок. Два овальных плафона, одна лампочка. На стенах свежие обои. Пустые кровати. Никого нет. Голова туго перебинтована. Греет душу чужой шарф.
— Глебушка, — позвала она.
Вскоре из коридора донестись звуки приближающихся шагов. Открылась дверь, и медсестра, та самая Анжела из автобуса, вошла как белый ангел. Она присела на краешек кровати и поправила одеяло, улыбнувшись:
— Вы согрелись, бабушка?
— Деточка, это ты?! – она погладила шарф. — Да хранит тебя Бог! Есть еще на Земле добрые люди.
— Отдыхайте, вам нужен покой.
— Деточка, а где мой сыночек? Кто меня привез сюда?
— У него все хорошо, не волнуйтесь.
— Помоги мне, — Арина Ивановна коснулась шеи и, нащупав веревочку, потянула.
Заблестел золотой крест и нанизанные обручальное кольцо и круглые серьги.
— Я хочу отблагодарить тебя за доброту, доченька. Возьми это золото себе. Младшенький мой ни в чем не нуждается, а старшенький все равно пропьет. Некому и оставить. А ты продай его, и…
Не успела старушка договорить. Так и умерла, благодаря незнакомого человека за доброту, которой так и не дождалась за всю жизнь от родных детей.
На похоронах присутствовали только соседи. Все удивлялись кто такая та женщина в шубе, и на какие деньги несчастную старушку несут на кладбище под звуки духового оркестра.
Сном красивым наше счастье
Растворилось в днях ненастных,
В зябких розовых рассветах
И закатах разноцветных.
Ты меня давно не любишь
И чужие губы снятся…
Я как сон тебя забуду…
Что мне толку притворяться.
Отгремели наши грозы.
Тихо в доме и печально,
Оттого что слишком поздно
Верить в наши обещанья.
Разлюбили, разлюбили…
Не вернуть обратно время.
У тебя свои кумиры,
У меня – стихотворенья.
Не с тобой мои надежды,
Ты герой чужих верлибров.
Быть не может, так как прежде –
Потому что разлюбили.