помощник поэта выдал это, выбирай что тут непрелично
вещей
всей
карасей
гонец
красе
гусей
белье
ерофей
дней
сетей
детей
еврей
при чём тут гонец и белье не знаю
есть универсальная детская дразнилка. хотя иногда и взрослые в нее азартно впадают. я и сам о существовании такой дразнилки, узнал будучи совершеннолетним - причем от библиотекаря в ДК, тетки не первой молодости.
берется любое имя и рифмуется с каким-то количеством, пардон, gовна.
например:
Ольга - gовна вот столько (можно показать руками).
Сережка - gовна немножко.
Ринат - gовна склад.
Сашка - gовна баклажка.
можно усложнять типа:
Марь Иванна - gовна ванна.
Тимур Оглы - gовна полные углы.
был свидетелем, как люди и целые коллективы, не сумев сходу подобрать к какому-то имени соответствующий, так сказать, эквивалент, очень долго ломали над этой проблемой голову. и как правило, находили - пусть даже через неделю.
как я заметил, количество gовна не очень важно. малое - может даже звучать обидно-пренебрежительно по сравнению с большим массивом. типа:
Тимошка - gовна крошка,
и:
Лизавета - gовна полсвета.
для erros:
не думал как-то над этим. форма имени может быть произвольной. типа: Евсейка - gовна бадейка.
хотя некоторые имена действительно сложней для поругания. ведь, чем более общеупотребительна форма имени - тем "смачней" дразнилка.
для Vocial:
В книге (Анатолий Рыбаков:Страх) встретил именно так:
– А ты не руби, – сказал третий мужик, Евсей, как его по отчеству, Саша не знал, звали его просто Евсей, иногда прибавляли неприличную рифму.
Саша пошел на стройку. Мужики на нижнюю обвязку ставили брусья через каждые два метра, отделяя одно стойло от другого. Ставили в «шип», чтобы создать жесткую конструкцию. Работа красивая, точная. Саша поражался, как все это делается такими немудреными инструментами: топор, пила и ножовка, долото, стамески, рубанок, фуганок, скобелка; как достигается такая точность с помощью отвеса уровня-ватерпаса.
И он мог бы делать такую работу, но сегодня запоздал и его опять поставили тесать бревно для верхней обвязки.
– Проводил товаришша? – спросил Савва Лукич.
– Проводил.
– Куда его угнали-то? – поинтересовался смуглый, горбоносый, сухопарый мужик Степан Тимофеевич.
– Кто знает, – ответил Саша.
– Может, срок вышел, – сказал Савва Лукич.
– На волю, значит? – усмехнулся Степан Тимофеевич. – На волю с милиционером не отправляют.
– В Кежме мужики толкуют – убили кого-то из начальства, в газетах пишут, – сказал другой мужик, его тоже звали Степан, но не Тимофеевич, а Лукьянович, – а убил его троцкист, что против колхозов, чтобы, значит, распустить колхозы энти.
– А куды их теперича распускать, – усмехнулся Степан Тимофеевич, – чего раздавать-то? Чем наделять? Все порушили…
– Ну, ладно, – Савва Лукич опасливо посмотрел по сторонам, – ты того, не больно-то, значит.
– Чего не больно-то?!
– А то, что все, значит, от Бога, – сказал Савва Лукич, – как Господь Бог устроил, так, значит, и идет.
– Бог, Бог, все на Бога валите, – желчно ответил Степан Тимофеевич, – где она, ваша церква? Бог за тебя ничего не сделат, коровник ентот срубит тебе Бог? Коров губим, коровник рубим.
– А ты не руби, – сказал третий мужик, Евсей, как его по отчеству, Саша не знал, звали его просто Евсей, иногда прибавляли неприличную рифму.
– Куды уйдешь от ентого? – злобно ответил Степан Тимофеевич. – Вот, – он показал на Сашу, – кончат срок – уедут хоть куда. А нам, хрестьянам, никуда дороги нет. Беспашпортные мы. Держат на одном месте – не шевелься!
– Какая змея тебя донимат?! – сказал Савва Лукич. – Услышит кто, разбазланит, знаешь, чего от этого быват?
– Знаю, – угрюмо ответил Степан Тимофеевич, – оттого и погибаем, что молчим, уду съели.
– Наше дело работа, весь уповод проговорили.
Действительно, приближался полдень. И они снова принялись за работу.
Мужики хотят поговорить, но, видно, Саша им мешает – чужой человек, при чужом человеке лучше держать язык за зубами…