Форумы-->Творчество-->
| Автор | Самая плохая книга |
|---|
Иван Иванович посмотрел на чайник. Чайник был сделан из титана, добытого в кратере потухшего вулкана на другом конце галактики, и отполирован до такой степени, что Иван Иванович видел в нём не только своё идеальное лицо, но и своё идеальное будущее. Он налил воду. Вода была фильтрованной через семь слоёв кристаллов горного хрусталя, собранных девственницами-альпинистками в полнолуние.
— Сейчас, — произнес Иван Иванович вслух, чтобы читатель точно понял, что он собирается делать. — Я заварю чай. Это будет чёрный, индийский чай. Тот самый, который выращивают на склонах Гималаев, где каждый листик обдувают исключительно лёгким горным бризом, а не обычным ветром, потому что обычный ветер недостаточно хорош для Ивана Ивановича.
Он достал лимон. Лимон был таким жёлтым, что солнечные лучи в комнате начали меркнуть, осознав свою неполноценность. Иван Иванович взял нож — инструмент, выкованный из метеоритного железа, — и начал нарезать лимон на ломтики толщиной ровно в 0,42 миллиметра. Каждый ломтик он сопроводил пространным комментарием о химическом составе лимонной кислоты и её влиянии на метаболизм идеальных людей.
Затем он взял мяту. Мята была свежей, потому что Иван Иванович запретил ей вянуть своим властным взглядом. Он положил один листик мяты в чашку, затем другой, затем третий, и так далее, пока чашка не наполнилась до краев, хотя там еще не было ни воды, ни заварки.
— Это очень важный процесс, — сказал он своему отражению в заварочном чайнике, которое согласно кивнуло. — Если я ошибусь хоть на миллиметр в угле наклона листика, весь мир перестанет вращаться. Но я не ошибусь, потому что я — Иван Иванович.
Он продолжит заваривать чай на протяжении следующих двенадцати страниц, описывая температуру каждой молекулы воды в отдельности. Вода не закипала, потому что она знала: кипеть для Ивана Ивановича — это слишком большая честь, поэтому она просто булькала от восторга. | Иван Иванович поправил манжеты своего кашемирового халата. Он обратился с речью к пустому стулу, на котором сидел его воображаемый оппонент, который всегда был неправ.
— Слушай внимательно. Ты вечно всё усложняешь, путаясь в собственных заблуждениях. Чтобы читатель вообще соизволил перевести взгляд на мой чайник, нужно создать контекст. Эстетический фундамент, если хочешь.
Воображаемый собеседник растерялся, а Иван Иванович уверенно продолжил.
— Представь себе девушку. Она стоит в лучах закатного солнца, которое меркнет, как ты помнишь, перед яркостью моего лимона. На ней тончайший шёлк, едва сдерживающий природную стать. Её грудь — произведение искусства, достойное резца античных мастеров, но несомненно превосходящее их работу. Упругие полусферы, кожа на которых напоминает фарфор, подсвеченный изнутри живым пламенем. Они вздымаются при каждом её вдохе. Вершины, нежно-розовые, как лепестки альпийской розы, слегка приподнимают ткань, создавая тот самый магический контраст между невинностью и соблазном, который заставляет сердца биться. Они — эталон симметрии, торжество биологической структуры, отвлекающее от суеты бренного мира.
Собеседник открыл было рот, чтобы возразить, но Иван Иванович перебил его, потому что вода булькнула, сообщая миру о невероятной теплоте, исходящей от неё:
— Молчи. Теперь о главном. Вернёмся к моей чашке.
Иван Иванович наклонился над фарфоровым изделием. В воде, которая за время своей жизни булькнула впервые, хотя давно желала этого всей своей природой, началось таинство.
— Смотри, — прошептал он. — Вот одна-единственная молекула чая, сложный эфир с неповторимым ароматом гималайского утра, покидает свою твёрдую обитель. Она попадает в структуру воды. Оказавшись в этой среде, молекула чая совершает свой первый шаг. Она не просто растворяется. Молекула чая сосуществует с молекулами воды. Её температура мгновенно выравнивается с температурой окружающей её сферы в 366,15 кельвина, достигая гармонии. Она начинает вращаться с частотой, соответствующей симфонии горного бриза, и её тепловая энергия теперь равна Q=dU+A, где
Q — количество теплоты, полученной телом,
dU — изменение его внутренней энергии,
A — работа, выполненная телом над другими телами.
Как видишь, чтобы получить теплоту надо изменять свою энергию или работать телом над другими телами.
Собеседник попытался вставить замечание, но Иван Иванович лишь усмехнулся.
— Ты снова ошибаешься. Посмотри на этот лист чая. Он тяжелее листа мяты, его плотность выше, и он стремится ко дну с грациозностью падающей звезды. Опускаясь, он касается первой молекулы воды, захватывая её в свой молекулярный танец. Эта молекула воды, впившись в структуру чайного листа, теряет свою прежнюю кинетическую энергию, становясь частью великого целого. Её внутренняя температура меняется на один градус, переходя в стадию чайной готовности.
— А теперь вторая молекула, — Иван Иванович дирижировал чайной ложечкой. — Она уже не просто существует. Она осознает, что её предназначение — стать вкусом. Она движется, огибая край чайного листа, и её термодинамический резонанс теперь идеален. Она не хаотична, как твои мысли. Она является частью чая, и значит она безупречна.
Иван Иванович замолчал, и в тишине комнаты стало слышно, как вода начала заваривать вторую молекулу, тщательно выверяя её температуру, чтобы та соответствовала величию момента.
— Ну, — сказал Иван Иванович, глядя на побледневшего собеседника. — Всё ещё хочешь поспорить о температуре?
Собеседник молчал, не зная, что возразить. Иван Иванович встал, подошёл к пустому стулу и одним движением перевернул его.
— Теперь, когда ты лежишь на полу, твои аргументы стали ещё более неубедительными. Но я вижу, что по моему безупречному описанию ты так и не понял, какие были титьки, и ты хочешь больше подробностей. | Иван Иванович смерил поверженного противника презрительным взглядом.
На экране высветилось: «ХР +1».
Но воображаемый собеседник был на то и воображаемым, что прокачивать на нём чувство собственного величия можно было бесконечно, поэтому он тут же покорно восстановился. Шкала здоровья была полной.
— Ты не просто неправ. Ты слеп и не видишь истинной красоты, — говорил Иван Иванович. — Смотри и учись, как следует описывать совершенство, прежде чем твой скудный ум посмеет приблизиться к метафизике.
Он сделал жест, словно рисуя в воздухе невидимые контуры.
«Тонкий трикотаж обтягивающей водолазки не оставлял места для фантазий, плотно облегая каждый изгиб. Ткань опасно натянулась на груди, подчёркивая её идеальную округлую форму. При каждом её вдохе материал натягивался ещё сильнее, обрисовывая дразнящие контуры, и от этого пульсирующего, живого ритма было совершенно невозможно оторвать взгляд».
— О да! Боже, как я хорош! Я абсолютный гений слова! А ты просто никто! — он плюнул прямо в лицо этому никому.
Но внезапно триумф угас, ибо что-то неуловимо не нравилось Ивану Ивановичу. Он в порыве перфекционизма хотел было вылить свой индийский чай, не отпив ни единой капли, и заварить цейлонский — суровый, без мяты и без всяких лимонов. Просто чай.
Но остановился.
Он взял собеседника за шкирку и поставил на ноги одним движением.
— Слушай сюда. Вот ты говоришь, что водолазка — это круто. Но женщина должна быть одета так, чтобы вообще не было понятно, что она одета. Внимай мне:
«На ней был простой, до неприличия тесный топ. Облегающая ткань безжалостно обрисовывала пышные полушария, выдавая отсутствие белья. Сквозь натянутый материал отчётливо угадывался каждый нюанс её форм, манящих своей дерзостью. Это была притягательность, бьющая точно в сердце».
Иван Иванович закрыл глаза, физически ощущая, как волны собственного таланта омывают его. Каждое слово, им произнесённое, было отлито в золоте, каждая метафора — это бриллиант чистейшей воды. Он посмотрел на воображаемого оппонента сверху вниз, как божество на насекомое.
— Ты чувствуешь это? — прошептал он. — Эту бездонную пропасть между нами. Мои слова резонируют с самой вселенной, а твои жалкие попытки связать два слога звучат как мычание контуженной обезьяны. Ты — литературная инфузория-туфелька, барахтающаяся в луже банальности! Я же — океан, буря, властелин, лепящий миры из эпитетов! Твой единственный удел — благоговейно молчать, пока я создаю шедевры, и умываться слезами от осознания своей беспросветной ничтожности.
— А вот ещё недоступность! — продолжал Иван Иванович. — Ты, в своей ограниченности, упустил это в своих советах:
«Узкое платье обтягивало фигуру молодой девушки. Притягательность скрывалась в том, как плотная ткань сдавливала и приподнимала грудь, создавая напряжение. Казалось, швы вот-вот затрещат от любого её резкого движения. Этот контраст между внешней строгостью одежды и объёмом груди, рвущимся наружу, заводил больше любой наготы».
Иван Иванович горделиво вскинул подбородок.
— Да, сцуко, да! Я — лучший! Ай да я!
Вот-вот мироздание рухнет к его ногам, признавая великолепие.
В это самое время на кухню вошла жена и без всяких метафор дала Ивану Ивановичу леща.
— Я же просто попросила чай налить, писатель! |
К списку тем
|
